Зарубежные поэты 21 века стихи - Список зарубежных поэтов XIX-XX веков

В обновлениях учитываются читательские пожелания, тексты, присланные вами в комментарии или в наш паблик Вконтактеа также ваши публикации на этом сайте необходимо зарегистрироваться. Приятного чтения, и, если у вас есть, чем поделиться с публикой, жаждущей гениальных стихов, мы будем этому очень рады.

Всё выше туман клубится, становится всё труднее дышать, а чужие лица становятся всё бледнее. Да здравствует мир, в котором, да здравствует мир, в котором, да здравствует мир, в котором, да здравствует мир, в котором.

Лучшие стихотворения XXI века

Расскажи мне, свеча, про любовь и печаль. Не гадать-ворожить я желаю сейчас, я стою на краю. Мы вдвоём в тишине. Только ты, только. Человеческой, горькой судьбе поперёк свыше дали мне силы в количестве трёх.

Эти элементали до Судного дня и беречь, и питать обещали. Сила первая — с первого слова со мной, сила горькой полыни и тропки лесной, сила прутика, зёрнышка, пряди волос или — острой иглой протыкаемый воск.

И вторая стихия — в основе основ, назовём её жидкой субстанцией снов, где веду я беседы не только с людьми, это — странный родник, отражающий мир. Сила третья — в. Первозданный Огонь, теплота и покой — осторожно, не тронь — укрощённый титан.

И я знать не хочу, что бывает, когда опрокинут свечу. Ах, видением, тенью мозги не морочь, только ты мне сегодня способна помочь, только ты, только. Три — уже у.

Стихи современных поэтов России, поэзия 21 века, сайт стихов со свободной публикацией

Та четвёртая сила есть Воздух и Дух, чтоб связать воедино могущество двух, чтоб впустить меня в сон, где моё колдовство сотворит ветхий мир и достроит его, и наполнит энергией, жизнью, огнём. Претензий к пуговицам нет — пришиты крепко, Другое дело белый свет — одна таблетка, Второй стакан, четвёртый день бессонных бдений — И вместо мира дребедень несовпадений. В глазах танцует пелена невнятный танец, Здесь Досвидания страна, я — досвиданец, Здесь согревает после всех кульбитов-сальто Дыханье жаркое восставшего асфальта.

При прояснении туман — куда яснее, Что важен только Океан, и только с Нею, А остальное по волнам седым уносит — Туман и в Африке пространство альбиносит. Колбасит мысли — от ума не вяжут спицы, Колёсам не за что в тумане зацепиться, Всё невпопад — неадекватная картина: Я рвался ввысь и стал поверхностным, как тина. Я рвался ввысь и оторвался от тормашек — Не жизнь и даже не эскиз — косой коллажик, Где мирозданье колыхается, как пьяный. Эх, Досвидания, хочу в другие страны! Звонок будильника прогонит хмарь с перрона.

Мир остановится согласно расписанью. Читать другие произведения этого автора. Ты то мелькал впереди, в толпе, то пропадал из вида. С севера на материк опять надвигались льды. Фракия, Крит, Шумер и темная Атлантида уходили под воду и вновь выходили из-под воды. Жег мне ступни горячий песок пустыни.

Проносилась мимо воинственная Орда. Позади оставались Мекка, Турин, Калифорния, их святыни. Может, меня и нет? Заходились лаем надрывные псы конвоя. Ладоги страшный лед подо мной трещал. А я так хотела белое… Нет, не белое — голубое. Я добывала хлеб со вкусом земли и снега, завтрашний день со вкусом хлеба и лебеды. Я отставала, чтобы родить нового человека и с ним на руках опять догоняла твои следы. Все это было. Дети наши рассеялись по сторонам Земли. Сколько раз довелось миновать край света — а мы еще не пришли.

Где-то в садах, наверное, яблоком зреет август, вода из колодца дышит холодом поутру. Жизнь никак не проходит. Где-то в забытом доме ходики стрелки крутят, на половицах — свет уходящего в вечность дня… Пожалуйста, обернись — мне все равно, что.

Сияет пропасть чистого листа, и ярок день, слепящий и зловещий. Но вязкая, густая чернота, как истина, стоит за каждой вещью. Когда они возникли на свету, когда они ощерились, как звери, — я видела, что вещи — это двери, заделанные дыры в пустоту.

Их ребра, их облупленные рты топорщатся в картоне и фанере, крича об осязанье и размере, насилуя зрачок до дурноты. Тускнеет лак и проступает клей, а там, внутри — песок, трава и глина, ступеньки, ночь, и запах нафталина, и снова дверь, и черный ход за. Ведь дело, ты сам понимаешь, не в том, что он не сыграет в своем ля-миноре, не гаркнет в сердцах, недовольный котом, который истошно орет в коридоре, и дело не в том, что сантехник сказал, сжимая болгарку в трясущихся пальцах, о том, что неделю покойник лежал, пока не хватились его постояльцы да-да, не родня, а его кореша — когда не позвал на бутылку в субботуа в том, что лежал он, вот так и лежал, пока ты вставал и ходил на работу, пока я с ребенком учила этюд, и так — без конца, по привычному кругу.

И ты возвращался в тепло и уют, и мы вечерами любили друг друга. Внезапно в доме отключили свет. Нет света — и заняться тоже нечем… Родители устроили совет. В конце концов нашлись на полке свечи. Огонь пробился слабеньким ростком сквозь толщу ночи, невесом и тонок. И в темноте тягучей и густой вдруг оказалось: Но в этот вечер, в хрупкой тишине не смог уткнуться папа в телевизор.

И сказочные тени по стене взбегали и гуляли по карнизам. И мама не стояла у плиты, и не велела убирать игрушки. И сказочные феи и коты кружились по дивану и подушкам, не разжимая крепких лап и рук, — и в вальсе, и галопом, и вприпрыжку! И мама с папой превратились вдруг в бесхитростных девчонку и мальчишку…. Он рассказал им все, и никогда они еще не слышали. О том, как бродят пестрые стада по покрывалу зарева ночного, о том, что у соседей есть малыш, который плачет, если сны плохие, о том, что если вслушаться, то с крыш поскачут капли-воины лихие, о том, что вечерами у планет укрыты спинки сумеречной дымкой….

Мне снится огромное черное сердце промзоны, стеклянный снежок в жухлом свете ночных фонарей. Я вижу его, незнакомца, он сеет минуты, как зёрна, минуты апреля хоронит в колючем пустом январе. Мне снится, как он поливает промёрзшую землю июлем моим, неслучившимся, жарким, бездумным, цветным.

Я вижу сквозь толщу земли, в ней дремлют минуты, как пули, отлитые в форму и смятые зерна войны. И шумные кроны недель взрываются и взмывают на стройных стволах, светят, дышат и говорят.

Цветут медоносные дни моего непрожитого мая, несбывшегося июня, непрошлого октября. Вот тут я всегда просыпаюсь, с неясным чувством утраты и после весь день не знаю, куда бы себя приткнуть.

Отбросить кисть, убрать стило, и просто — слушать, слушать. Я выхожу, снаружи — перезвон ворчливый дождь пронизывает вечер, он стар и сед, и кажется, он вечен, и кажется, не прекратится. Стою на улице, и улица пуста, стекают струи по пустыням окон, и мир уже привычно тих и мокр, уродливей опавшего листа.

Почти неотличима от земли густая взмесь над гранью горизонта. Таков пейзаж эпохи и сезона. И следом появляется второй, бредут сутуло оба, без оглядки, за ними появляются десятки таких. Усталая пехота в никуда шагает по разбитым тротуарам, к ним примыкает пьяница из бара, и с неба все сильнее льет вода. Рабочие, повесы и торчки в компании политиков, юристов, священников, поэтов, атеистов, приятели, любовники, враги уже совсем приблизились ко мне, и то ли это холод, то ли влажность, но отчего-то стало очень страшно, как-будто ничего страшнее.

Они равняются со.

Лучший современный поэт и лучшая современная поэзия

Вблизи они корявее, сутулей. Я слышу каждый голос в этом гуле, во многом очень схожем с тишиной. С перрона сгребают взлохмаченный лед Настырней мышиной возни. Под вымерзшим куполом твой самолет Зажег бортовые огни.

Гляжу, меж тоской, изначально простой, И робостью странно двоим, Как ты, не прощаясь, зеленой звездой Восходишь над миром моим. Над темной планетой в артериях рек Смятенье колеблет весы.

В диспетчерской рубке пульсирует век, Разьятый на дни и часы. В прокуренном зале мигает табло. Из гула растет тишина. Оконный проем рассекает крыло На два непохожих окна. И надо стереть лихорадочный пот И жизнь расписать навсегда, Как если б вовеки на мой небосвод Твоя не всходила звезда. Пожалуй, теперь механизм сломался И стало понятно: Откуда-то поезд уходит в Лхасу, А здесь снегопад, и башку срывает. Башку заметает и кружит ветром, Вдувает снежинки буран под темя, Еще не успеешь шагнуть за двери — Заплеван донельзя с утра метелью.

Настолько с утра голова забита, Допустим, что вдруг очутился где-то, Допустим — бистро, и жуешь бисквиты, И кремы — белее снегов Тибета. И скатерть белеет, в глазах белеет, Зима языком роговицу лижет, Заносит в сугробе тебя по шею, И, словно из давнего сна услышав:. Последний состав на Лхасу! Ураган разметет флюгера и кровли, Дернет тросы на Банковском с диким гиком — Вырвет глотки грифонам — Истошно кровью Изойдут златокрылые безъязыко; Безъязыко и дико, Беззвучно взвоют, Рухнут в воду, И воду расточит камень, Если хрупкая, Если с хрустальным звоном Невзначай поломается ось земная, Если лопнет печально земная струнка И расхлещет свободно и страшно воздух….